?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Flag Next Entry
Истина Суфиев - Сам себе незнакомец. (Аудиокнига)
Есть только одна религия — религия любви
mart999


Читать:
http://www.e-reading.club/chapter.php/94082/9/Osho_-_Istina_sufiev.html

Рассказывают, что суфийский Мастер Ибрагим бен Адам, сидел однажды на опушке леса, когда с ним поравнялись два странствующих дервиша. Он поприветствовал их, и они разговаривали до темна о духовном.

С приходом вечера Ибрагим пригласил их в гости разделить с ним трапезу. Они сразу приняли это приглашение, и перед их глазами предстал стол, заставленный изысканными яствами.

«Как долго ты был дервишем?» — спросил один из них Ибрагима. «Два года», — ответил он.

«А я следую Суфийскому Пути без малого тридцать лет, и мне еще никогда не доводилось видеть таких способностей, которые ты здесь проявил,» — сказал тот человек.

Ибрагим ничего не ответил.

Когда же еда почти закончилась, незнакомец в земной робе вышел на просеку. Он сел и поделился остатками еды.

И все поняли своим внутренним чувством, что это был Кхидр, бессмертный Проводник всех суфиев. И они стали его ждать, чтобы он поделился с ниш своей мудростью.

Когда же Кхидр встал, чтобы уйти, он просто сказал: «Вы, два дервиша, дивились, глядя на Ибрагима. Но от чего вы сами отреклись, чтобы следовать по Пути дервиша?

Вы отказались от надежности и обычной жизни. А Ибрагим бен Адам был могущественным царем и оставил султанское владычество в Балкхе, чтобы стать суфием. Вот почему он значительно вас опередил. К тому же за свои тридцать лет вы получали награды от самого отречения. Это была ваша плата. А он всегда воздерживался от притязаний на какую бы то ни было награду за свою жертву». И в следующее мгновение Кхидр ушел.


Религия — это радикальное изменение видения, а не просто смена взглядов. Это не просто смена идеологии — это изменение самого бытия. Отсюда ее радикальность — радикальность имеет дело с корнями.

Религия — это не что-то наподобие обновления это разрыв с прошлым, это квантовый скачок. Поэтому она является революцией. Это вообще не эволюция. Вы не можете расти из нерелигиозности в религиозность, не можете вырасти. Это вообще не рост.

Рост включает в себе еще сохранившееся старое — и дело не только в том, что оно не ушло: оно улучшилось И на этот раз стало более изощренным, более ценным.

Религия — это обновление. Это смерть! И возрождение.

Ибрагим был великим царем. Религия пришла к нему как смерть и возрождение. Однажды ночью он ворочался с боку на бок в своей постели — как и подобает богатым людям, царям. Сон никак не шел. Сон — это исключительное право бедняков, привилегия бедняков. Только бедняки могут себе позволить спать. Им не о чем беспокоиться — вот в чем дело.

А Ибрагим был великим царем. И его неотступно подстерегало тысяча и одна беспокойство. Он страдал от бессонницы годами. Врачи ничем не могли ему помочь. И вдруг он услышал, как кто-то ходит по крыше дворца. Естественно, он испугался. Цари ведь очень пугливые люди. Когда у вас кое-что есть, вы по неволе будете бояться — бояться это потерять. Те же, кто ничего не имеют, могут быть бесстрашными, но как могут быть бесстрашными те, кто имеют? И он испугался, уж не враг ли это, не шпион ли? Он громко закричал «Кто здесь?»

А этот человек рассмеялся, и смех его напомнил смех сумасшедшего или Будды. Ибо лишь два типа людей способны на такой смех — смех выходящий из самого живота, смех, в котором нет никакой политики, смех, которым нельзя манипулировать, смех, которым нельзя управлять с помощью ума. Смех, что исходит из глубочайшего ядра существа.

Так способен смеяться или ребенок, или сумасшедший, или Будда. Ибрагим задрожал еще больше. «Кто здесь? — проговорил он — И почему ты смеешься? Отвечай на вопрос: кто ты и что ты здесь делаешь?»

А незнакомец ответил: «Не беспокойся. Я потерял своего верблюда и теперь ищу его».

Но ведь верблюды не теряются на крышах дворцов. Откуда им там взяться? «Этот человек, должно быть, сумасшедший, совсем сумасшедший». Ибрагим позвал стражу и приказал ей схватить того человека, но им не удалось его поймать. Они старались изо всех сил, но так и не смогли нигде его обнаружить Он просто исчез. Так же внезапно, как и появился

Царь был не в состоянии уснуть. К его беспокойствам, которые и без того его осаждали, добавилось еще и новое: «Кто этот человек? Что ему было нужно? Почему он смеялся? И ответ его какой-то загадочный».

На следующий день, когда он сидел в своем дворце на троне, у него не выходил из головы тот странный смеющийся человек. А смеялся он так, что вам было бы не просто забыть этот смех. Он был окружен ореолом таинственности. Он глубоко проник в самое сердце Ибрагима. И тот даже несколько раз почувствовал зависть — он не был способен на тот смех, тот безудержный, спонтанный смех. А может этот человек шутил?

И вот до ушей его долетел тот же самый голос у ворот. Какой-то человек пререкался со стражей, охранявшей ворота, и голос был именно тот. И этот человек говорил тоном, не терпящим возражений: «Я хочу остановиться в этом доме — это же караван-сарай!» Стража пыталась его убедить: «Это не караван-сарай — это дворец царя, его личная резиденция!»

Но человек настаивал на своем, причем так громко, что даже царю было слышно, что происходит. Тот человек говорил: «Это действительно караван-сарай. Не пытайтесь меня одурачить!»

Царь приказал страже: «Приведите сюда этого человека. Может быть, он и есть тот, кто искал своего верблюда на крыше этой ночью. А теперь он называет мой дворец, мою личную резиденцию, караван-сараем — домом, свободным для постояльцев. Приведите же его сюда».

И того человека привели. Но аура авторитета присутствовала не только в его голосе, не только в его смехе, напоминающем смех сумасшедшего или Будды — само присутствие его было наполнено светом, сиянием. Глаза его горели чем-то неведомым. То был незаурядный человек. Он вошел так, что заставил Ибрагима почувствовать: «Он больше похож на императора, чем я — какая же у него грация, какое изящество». А ведь это был нищий! Его одежда была сплошь в лохмотьях, но за этими лохмотьями находилось светящееся существо. Что-то божественное! Что-то очень редкое, что случается только иногда. Король почувствовал благоговейный трепет.

Заикаясь, он спросил «Зачем? Что ты говоришь моей страже? И как ты можешь говорить, что это караван-сарай? Это не так! Это мой личный дом. Ты что, сумасшедший?»

И этот человек снова рассмеялся тем же самым смехом и сказал: «Какую чушь ты несешь! Это же караван-сарай — потому что я уже приходил сюда однажды, и на этом троне, на этом же самом троне, я видел кого-то другого. И он тоже говорил, что это его личная резиденция. Где же тот человек?»

«Ты, верно сошел с ума, — ответил Ибрагим, — это же был мой отец. Теперь он мертв. А я получил в наследство его царство и его дворец».

«Но, — возразил тот человек, — я приходил сюда еще один раз, даже до этого случая, и здесь был другой человек, и он так же заявлял, что это его личный дом. Я приходил много раз, и каждый раз находил нового человека, который так заявлял».

«То был мой дед», — отвечал Ибрагим. Однако на этот раз Ибрагим смог почувствовать истину, которую тот пытался показать.

И этот человек снова рассмеялся и сказал: «И ты все еще утверждаешь, что это твой личный дом, твоя личная резиденция? Люди все время меняются, в один день я пришел и увидел А; на другой день я пришел и увидел В; сегодня я пришел и увидел С. А завтра, говорю тебе, я приду, и тебя здесь не будет! Вот я и говорю, что это караван-сарай».

Истина была так ясна и так реальна. То был не просто вопрос идеологического, философского переубеждения Ибрагима, нет — он был обращен экзистенциально. Он упал к ногам того нищего и произнес: «Оставайся в этом караван-сарае, а я ухожу. Я отрекся от всего этого. Я понял, что это караван-сарай — что мне здесь после этого делать? В таком случае я должен искать свой собственный дом. Вот я и продолжу свой поиск, а ты можешь оставаться здесь. И я благодарен тебе».

Вот как религия пришла к Ибрагиму, он никогда не оглядывался назад. Он просто вышел из дворца, оставил позади столицу и царство. И никогда не оглядывался назад. Это было не рассчитанное, умное, хитрое отречение; то отречение было не от ума. Оно было экзистенциальным. Оно произошло не из-за того, что «до тех пор пока ты не отречешься от мира, ты не найдешь Бога.» Нет. В нем не присутствовала логика, lb не был рассчитанный шаг. Все рассчитанные шаги хитры. А вам не удастся достичь Бога хитростью.

Расчет арифметичен, логичен, но это не любовь. А дверь к Богу не логика, но любовь. Расчет идет от ума, а ум — это преграда. Ваш ум отъединяет вас от Бога. Вы не можете соединиться с Богом благодаря ему. Вам нужно его отбросить. И отбросить его сразу, а не постепенно. Когда вы отбрасываете его постепенно, это просто говорит о том, что экзистенциально вы не убеждены.

Когда вы встречаете вдруг на дороге змею, вы же не отодвигаетесь от нее постепенно — вы просто прыгаете! Это экзистенциальный вопрос. Вы не проводите над ним философских медитаций, правильно ли будет прыгать или не правильно: «как прыгать? У кого спрашивать совета? Каким священным текстам последовать? Какие карты пригодятся?» Нет — вы просто прыгаете! Вы не единой секунды не даете уму работать. Действие приходит спонтанно и целиком. А когда действие целостно, оно революционно. Когда действие спонтанно, оно религиозно — и тогда это революция, тогда это радикальное изменение видения.

Когда ваш дом объят огнем, вы просто из него выбегаете. Вы не рассуждаете обо всяких «за» и «против». Вы не предпринимаете рассчитанных шагов. Вы забываете о всяких формальностях, о всяком этикете. Вы могли принимать ванну, вы могли быть голыми, но, если дом объят огнем, вы просто выбегаете из дома голыми. Вы начисто забываете, что это не правильно. У вас же нет времени.

Ум нуждается во времени. А спонтанность — это безвременность Религия — это вневременная трансформация.

Это первое, что нужно понять религия — это не смена взглядов, но изменение в способности проникновения. Это видение мира совершенно по-новому, абсолютно по-новому. Это возрождение. Это не смена вашей философии; ваши глупые философии не имеют смысла. Религия вообще не философична. Религия абсолютно не философична. Она не думает об истине: она ей живет.

Философия — это упражнение в бесполезности. Жан-Поль Сартр сказал: «Человек — это бесполезная страсть». Я с ним не согласен. Это не человек, а философия — бесполезная страст.ь Философия есть бесполезная страсть.

Я слышал

Зайдя в дом своего знаменитого друга философа, человек заметил красивую раму от картины на стене. Однако в ней не было картины — то была лишь рама. И он спросил своего друга философа: «В чем смысл этого пустого холста в обрамлении?»

Философ сказал: «О, это совершенно особая картина, изображающая египтян, преследующих израильтян, переходящих через Красное море».

Почесав затылок, тот сказал в ответ: «Но я в самом деле не понимаю, где на этой картине Красное море».

«А воды уже расступились, дабы позволить израильтянам перейти,» — ответил друг.

«Правда? Ну ладно, а где тогда сами израильтяне?»

«Они уже перешли на другую сторону моря».

«А, понятно. Ну ладно, а где же тогда египтяне, которые преследуют израильтян?»

«А! — воскликнул друг. — Так ведь они еще не появились!»

Философия — это всего-навсего пустой холст. Вы можете вообразить на нем тысячу и одну вещь, но на самом деле там нет ничего. Вы можете вообразить богов, ад, рай; вы можете вообразить тысячу и одну вещь. Однако все это воображение. Это дневной сон. И вы можете также привести причины, аргументы, доказательства того, что вы говорите. Вы можете даже заставить своими аргументами замолчать людей. И тем не менее философия остается упражнением в бесполезности.

Религия же экзистенциальна. Она не философична. Она не думает о Боге она переживает Бога. Она не имеет ничего общего со всякими «о». Ее подход прямой. Она не ходит вокруг да около. Она просто бьет прямо в цель. Она движется прямо, как стрела.

Иисус говорит своим ученикам: моя тропа прямая и узкая. Прямая, кратчайшее расстояние между двумя точками — такой смысл слова «прямая». А философия зигзагообразна, это наидлиннейшее расстояние между двумя точками, вот что такое философия. А религия — это кратчайшее расстояние между двумя точками, прямая линия, абсолютно прямая. Она ни секунды не тратит на ненужные вопросы.

И она узка. Почему узка? Потому что по ней может пройти только один человек. Религия абсолютно личностна. Вы не можете взять с собой свою жену или детей. Вы не можете двигаться толпами. Поэтому толпы никогда не бывают религиозными. Вы можете назвать эти толпы индуистами, мусульманами, христианами, но толпы никогда не бывают религиозными. Сама психология толпы — это политика, она никогда не бывает религиозной. Религиозны только личности.

Будда религиозен, а буддисты — нет. Кришна религиозен, а индуис-ты — нет. Христос религиозен, а христиане — нет. Тогда кто такие христиане? Они создали политику под названием «религия». Ум толпы всегда создает политику. Он амбициозен, подражателен, зауряден.

Религиозный человек движется в одиночку. Он не овца: он лев. Он движется в одиночку. Поэтому тропа пряма и узка. Ты не можешь взять с собой своего друга. Чем глубже ты входишь в свое существо, тем более одиноким ты становишься. А когда ты достигнешь глубочайшего ядра своего существа, ты будешь там одиноким. Абсолютно одиноким. Там не будет даже отделенного от тебя Бога — ты сам будешь Богом... Ахам Брахмасми, Ана'р Хаг. И там у самого основания твоего существа возникает чувства я Бог, я истина, я реален.

С Богом никогда не сталкиваешься как с объектом. Ты обнаруживаешь его как центр своей субъективности. Тропа в самом деле узка.

Кабир сказал: Прем гали ати санкаои, тамаи до па самайа — очень узка тропа любви, ей не вместить двоих. Любящие становятся одним. Если есть любовь, они становятся одним. Если нет любви, их остается двое.

А тропа Бога — это любовь Тропа Бога — это не ум, не логика, не аргументация, не философия. Она интуитивна. Она идет от сердца.

Вы можете сменить свою философию, но это вас не изменит. Вы останетесь теми же. Я видел христиан, становившихся индуистами, индуистов, становившихся христианами. И я совсем не замечал ни какой перемены. Вы можете ходить в церковь или храм, или гурудвару, но как это вызовет в вас хоть какое-то изменение? Тот, кто ходит, остается все тем же. Меняется церковь, меняется структура здания, но структура ума, ходящего в церковь или храм, все та же. Вы отбиваете поклоны Кришне или Махавире — Махавире или Кришне — не имеет значения. Весь вопрос в том, кто тот, кто отбивает поклоны, какова структура его ума, строение его ума.

Вот почему я говорю, что религия — это не смена взглядов, а революция в способности проникновения.